March 12th, 2006

Tilda_red

(no subject)

Вечером иду на квартирник Михаила Башакова.
Фотки будут.
  • Current Music
    Нам нужен только светлый дееень....
Tilda_red

Рассказ

КЛАН  ХРАНИТЕЛЕЙ

 

Двоим моим мужчинам

 

Чёртов праздничек – смылись все, кто ходить умеет, кто не умеет – спит давно. Одной в палате жутко, мнится, что на каждой кровати сидит кто-то, уставившись в фиолетовые сумерки, разбавленные жидким молоком фонарей пустыми гляделками-бельмами и гнусит бесконечную историю о горестях и болестях. Гнусят по-разному, а истории одинаковые, слово в слово, тоскливые, липкие какие-то.

Короткое забытье, наполненное босховскими кошмарами.

Collapse )

Нужно выйти в коридор, там хоть дохленькая, но жизнь, можно встретить ошалевшего от хлорки таракана, а еще там должен сидеть Иван Абрамович, убойное рязанско-бердичевское обаяние и местечковый выговор: «Таки идите уже пить таблетки…»

Таки иду уже на ватных ногах, держась за спинки кроватей. Сил моих больше нет сидеть в этом склепе и слушать откровения похороненных заживо. Я живая, а у живых свои интересы. В голове нежно позвякивают тибетские колокольчики, клубится осенний туман и поёт  Боб Марли.

- Вечер добрый, сударыня. Не спится?

Что-то плохо мне. С трудом фокусирую взгляд, отмечаю, что Иван Абрамович несколько помолодел. Затем аккуратно сползаю по стеночке. Пол тут у них… холодный…

Идёт чёрный снег. На голых ветках расселись важные белые птицы и только непоседливый снегирь, улетевший с негатива – белый с зеленой грудкой, всё прыгает и насвистывает страшно знакомую мелодию…

Сквозь чёрную пургу проступает лицо.

- Ты кто?

- Дед Пихто! Моду взяли – в обмороки падать! Я твой дежурный ангел-хранитель.

Ангел-хранитель прозывается Женькой, имеет за плечами двадцать пять годков, недавно оконченную медакадемию и большую любовь к книжкам  Олдей, о чём мне немедленно и сообщает. Означенные Олди лежат под лампой и имеют весьма пожилой вид. Женьке скучно. Я, обколотая чем-то успокоительным, плаваю в зыбком дурмане, не могу реагировать адекватно и порой зависаю, но ангел рад и такому, с позволения сказать, собеседнику.

Очень тихо. Слышно назойливое тиканье раздолбанных больничных часов, непонятное шуршание за плинтусом и вздохи из палат. Я иногда вставляю фразочки, и Женька кидает мне ответный мячик, не отрываясь от книжки. Всё веселее, чем нюхать хлорку в одиночку.  За  Женькиной спиной висит большое зеркало, там отражается  моя  сияющая, отливающая свежей медью макушка. Волосы просто неприлично ярки для этой юдоли скорби.

- Женька-а-а… Я кофе хочу…

Он  поднимает от книги ясные ореховые глаза и явно обрадован моей первой осмысленной фразой.

- Кофий, говоришь? – и задумывается.

- Ага…

Ангел делает хитрое лицо и испаряется. Я висну, как программа с вирусом, кнопки перезагрузки не работают в принципе.

Через пять минут передо мной стоит фарфоровая бадья с кипятком, банка «Нескафе Голд» и мешок рафинада.

- Ложка, правда, только алюминиевая, - извиняющимся голосом говорит мой благодетель.

Алюминиевая – эт просто замечательно, в неё больше кофе влезет, это ж такой экскаватор… «Где? – вопрошаю молча.

- Там, - машет он рукой в неопределенном  направлении. – У Тимурыча позаимствовал.

- Кес ке се  «Тимурыч»?

- У него всегда кофе бывает. И сам не жлоб, рычать не будет.

Вопросов больше не имею. Проникаюсь трепетной любовью к безвестному Тимурычу. Ценный кадр.

- Это начальник отделения, - сообщает Женька.

Тихонько прусь от кофе. Голова дурная, но с этим можно примириться, тем более что Женечка пощипывает струны невесть откуда взявшейся гитары, и кажется, это  «Наутилус» - «Доктор моего тела».

Значит, мы будем жить…

- Обязательно будем, - кивает он. – Болеть не станем, станем жить и жить замечательно…

Гитара издаёт какой-то совершенно немузыкальный звук и молкнет.

- Мать, побойся бога! Твоим кофием забор можно красить!

- Пробовала, - серьёзно говорю я, - Не получилос.  Дерьмовая охра из этого кофе…

- Мадам художник?

- Дык, - отвечаю я. – Молодой человек интересуется живописью?

Женька чешет переносицу.

- Было дело… Захотел  один знакомый научиться маслом писать. И научился. А я ему страшно завидую…

- Не так уж и сложно, ежели дальтонией не страдаете. Не страдаете?

- Нет, - смеётся Женька. – Всё в порядке. Страдаем больным воображением и повышенной креативностью, как выражается ещё одна моя знакомая.  А вас, мадам, каким ветром в нашу богадельню?

Я делаю ещё кофе. Гораздо крепче, чем первая порция, мне, наверно, и пить-то его нельзя вовсе, но дальше жить на соках и бульонах, коими меня заботливо снабжает Данька – невозможно. Они только подчёркивают растительное существование в заштатной больничке, где нет ни одной приличной палаты, все несут в себе неистребимую совковую запущенность.

- Мадам, - снова подстёбывает  меня дежурный ангел, - Вы не спите, часом?

Я забираюсь с ногами в хлипкое кресло, делаю пару обжигающих глотков и неожиданно начинаю рассказывать про Курта. И не только про него, а вообще. Про всю свою непутёвую и неприкаянную жизнь, про людей, которых любила я и которые так и не смогли полюбить меня, про людей, которые любили меня, но не были мне нужны.  Про дурацкую поездку в дурацкую Христианию, ко всем этим занюханным хиппи, про дурацкую попытку хоть как-то зацепиться за сукиного сына Курта – забеременеть от него.

Женька слушает внимательно.

- И как оно там – в Европах?

- Хреново, - честно отвечаю я. – В хипповой коммуне еще можно, если крышу напрочь снесло и новой не предвидится – публика там в основном ушибленная, им неплохо. Нормальный человек сбегает на третий день, я выдержала пять. А сама старушка Европа… Знаешь, Женька, в какой нибудь деревне Голопуповке Тамбовской губернии к тебе отнесутся душевнее. Гораздо душевнее.

- А Курт – он голландец?

Если бы. Будь Курт  голландцем, было бы гораздо проще.

- Увы. Такой же смертный, как и мы с тобой.

Да-да, он обыкновенный смертный. Восхитительный смертный полукровка. Южная кровь подарила ему библейскую внешность Давида – глаза-миндалины, смуглая кожа и обугленные губы. И римский нос, доставшийся от какого-нибудь легионера, полюбившего его пра-пра-пра-пра-пра-прабабушку во время похода.

Северная кровь рассыпала на физиономии пригоршню золотых веснушек. Самый потрясающий полукровка за всю историю смешения кровей, мой крест, моя непосильная ноша… После развода со Светкой он смылся в насквозь провонявшую марихуаной Христианию, и я последовала за ним, он вёл меня всю жизнь, как собака-поводырь ведёт слепого. Я стала восторженно-ненормальной подружкой русского музыканта, я приняла правила игры и попыталась стать своей. Ему было удобно, и он терпел меня. Потом появилась Бригита – восемнадцатилетняя шведка с личиком Девы Марии, я так и обозвала её – Святая Бригита. Святоша прочно сидела на игле и обожала русских. Бригита влюбилась в Курта. На мах. За десять минут. Она и ко мне пыталась подъехать на кривой козе, эта шлюшистая святая с исколотыми венами. Но вариант на троих не устраивал меня даже в ранней юности, к тому же ловить больше было особо нечего. Я уехала. Я слишком хорошо знала Курта – ещё максимум два месяца и ему всё надоест, жизнь пойдёт по новому кругу – он, я, и возможно – ребёнок. Его ребёнок. Я смогла, – несмотря на куртовы бзики с презервативами и маниакальную подозрительность. Первый же тест подтвердил задержку. Я уже представляла себе малыша – нежную оливковую кожу, длинные ресницы, выгоревшие на концах, словно в них запуталось солнце. И вот теперь – выкидыш.

- Н-да, - протягивает Женька.

- Ниччё не говори, - соглашаюсь я  и тут же чувствую обморочную слабость и вращающийся во все стороны мир.

- Эй, эй, мадам Великий Живописец! Ваши обмороки входят в систему. Идите-ка баиньки.

Я упрямо мотаю головой.

Напрасно Женька уговаривает меня, пугает Тимурычем и Абрамычем, действует лишь угроза отобрать кофе и насмерть обидеться.

Он  сам укладывает меня, заботливо подтыкает одеяло и что-то нашёптывает, как ребёнку. Моему не родившемуся ребёнку.

- Нужно что-нибудь?

- Поиграй немножко…

Я никогда не забуду этот концерт, песни, спетые шёпотом под молчащую гитару. Концерт в лунном сиянии, больничные блюзы, аккомпанемент ритмично бухающего сердца. Женькины руки, смутно белеющие в темноте, ласкали молчаливую гитару, а свет фонарей желтыми каплями забрызгал его волосы, но главное – горячечный шёпот, который заполнил меня всю,  я потерялась, заблудилась в нём, как в осеннем лесу, понимая, что дежурного ангела нужно немедленно гнать взашей из моей палаты и моей души, иначе я не удержусь на краю и рухну в пропасть, на острые камни, а мне нельзя, нельзя, я не умею, мои крылья отрезаны, я не умею летать…

В книжной полке живёт только один Хранитель – тэнгу, но это пока. Скоро к нему подселят небесную лягушку. Зато на самом дне души, под кувшинками  и ряской, в кованом ларце хранятся самые сокровенные имена. Их мало, но каждый зачислен в Клан.

Один из них – ты, дежурный ангел Женька.

Tilda_red

Техническая фиговина

Текст категорически не кладется под кат.
Караул.

А хотела выложить еще пару старых вещей.
Теперь не буду.
  • Current Music
    Солнце под крылом - Башаков бэнд